Минская декларация (версия 3)

Осознавая свою обязанность провозглашать Слово Божье, данное нам в писаниях пророков и апостолов,

и имея перед собой примеры богословско-политических деклараций прошлого, в которых выражалось особое мнение о текущей политической ситуации в противовес мнению и молчанию церковного большинства (например, Барменская декларация 1934 года),

мы, как часть церкви Христовой, считаем необходимым дать богословскую оценку межгосударственному конфликту Украины и России.

I

Мы веруем в следующее о воскресении Иисуса Христа.

Воскресение Иисуса Христа есть отправная точка для понимания Евангелия, то есть искупительных деяний Бога в истории Иисуса Христа (1 Кор. 15:1-4; Рим. 1:3-4; Деян. 9:1-20).

Воскресение Иисуса Христа в теле показывает, что Богу не безразлично Его материальное творение (Рим. 8:19-23; Фил. 3:20-21).

Воскресение Иисуса Христа вместе со схождением Святого Духа есть Божий акт нового творения (Деян. 2).

Между старым и новым творением нет полного разрыва, а есть преемственность, о чем свидетельствует преемственность между телом Христа после воскресения и Его телом до воскресения (Лук. 24:37-43).

Смерть Иисуса Христа примиряет человека с Богом индивидуально, а воскресение Иисуса Христа выводит спасение за рамки личности и охватывает все творение (1 Кор. 3:21-23; 2 Кор. 5:17).

Однобокий упор на смерть Христа и невнимание к Его воскресению  приводят к индивидуализму и отстраненности как от материального мира, так и от сообщества людей за пределами церкви.

Воскресение же Христа ясно показывает, что Бог спасает не только души отдельных людей, но и материальное творение; другими словами, Бог спасает верующих не от этого мира, а в этом мире и вместе с этим миром (Еф. 1:10; Кол. 1:20).

В свете вышесказанного мы признаем, что

индивидуализм и гражданская отстраненность привели протестантов, живущих на постсоветском пространстве, к сосредоточенности исключительно на жизни церкви, к пренебрежению построением гражданского общества и, как результат, к нежеланию и неспособности понять окружающую политическую реальность.

Следовательно, мы полагаем, что

поддержка межгосударственной агрессии церковью является непосредственным следствием неразвитого богословия воскресения Иисуса Христа.

II

Мы веруем, что

воскресение Иисуса Христа – это откровение Иисуса Христа как Бога (Рим. 1:3-4; Ин. 20:28).

В свете воскресения Иисуса Христа становится понятной вся история Иисуса Христа, от Его рождения до Его смерти (Лук. 24:44-46).

Кроме того, в свете воскресения Иисуса Христа нам становится известным окончательный оправдательный приговор, который Бог вынесет верующим в Христа людям на последнем суде (Рим. 1:17; 4:24-25).

Свет воскресения Иисуса Христа лишает нас права жить во тьме и отказываться от света истины (Деян. 17:30-31).

Если, как показывает воскресение, есть истина о Боге и нашем спасении, значит, тем более, есть истина о нашей земной жизни.

В свете вышесказанного мы признаем, что

не в достаточной мере ищем правды (Мтф. 5:5), что слишком легко соглашаемся с тем, что существуют только ложь и обман, что правду узнать невозможно.

Мы также убеждены, что

в текущем межгосударственном конфликте можно и нужно прилагать усилия, чтобы понять, кто агрессор, а кто защитник.

III

Мы веруем, что

смерть Иисуса Христа примиряет человека с Богом. Иисус Христос, занимающий место человека, враждующего с Богом, несет всю меру Божьего гнева за эту человеческую вражду (Мтф. 20:28; 2 Кор. 5:14-21; Рим. 3:24).

Познание Бога во Христе (Ин. 17:3), примирение с Богом смертью Христа (2 Кор. 5:18) и участие в новом творении, начатом воскресением Христа (2 Кор. 5:17), вместе со всем миром, соединенным во Христе (Еф. 1:10), посредством чего прославляется Бог (Еф. 1:12), есть окончательная цель человека.

Мы признаем, что

любое благо этой жизни, например, свобода и мир, не являются окончательной целью человека.

Мы также убеждены, что

такие блага, как свобода и мир, есть промежуточные цели всех людей, к которым мы, ожидающие нового творения и преображения этого мира, должны стремиться (1 Кор. 7:21; 1 Тим. 2:1-2).

IV

Мы веруем, что

рождение Иисуса Христа есть акт боговоплощения (Ин. 1:14). Бог открывается нам в материальном мире (Ин. 1:14, 18; 14:6-9), а не в бесплотном мире платоновских идей.

Этот мир, а не потусторонний, есть театр Божьего откровения и славы.

Пренебрежение этим миром есть пренебрежение не только творением Бога, но и местом, которое Бог избрал, чтобы явить себя в истории Иисуса Христа.

Однобокая устремленность к жизни за пределами этой жизни, ведущая к отрицанию ценности жизни здесь и сейчас, есть бегство от единственного, уникального и окончательного откровения Бога в жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа (Евр. 1:1-3).

Это бегство уводит церковь от истинного познания Бога в Иисусе Христе (Кол. 1:15; 2:9).

Мы признаем, что

вынесение апогея Божьего откровения за пределы этого мира, ожидание большего откровения в потустороннем мире и пренебрежение откровением Бога в истории Иисуса Христа привело к недооценке жизни здесь и сейчас, а также к тому, что мы склонны отдавать этот мир на откуп сатане.

Мы признаем, что

наше традиционное представление о судьбе мира («мир все равно сгорит, поэтому нам не важно, что происходит за церковной оградой») оказалось ложным богословием, вытекающим главным образом из ложного представления о том, где Бог наиболее полно являет себя.

Мы веруем, что

Бог явил себя в этом мире, значит, этот мир — арена нашего послушания Богу и исполнения Его воли (2 Кор. 5:10).

V

Мы веруем, что

воскресение Иисуса Христа открывает нам, что сила Бога — в Его слабости.

Воскресение Иисуса Христа открывает нам, что Сын Божий одержал победу над грехом, дьяволом и смертью, когда был предан, несправедливо осужден и казнен.

Люди, обладавшие превосходящей физической силой, распяли Господа славы (1 Кор. 2:7-8) — и силы зла потерпели поражение (Кол. 2:14-15; Еф. 4:8).

Но Святой Дух воскресил Христа из мертвых (Рим. 8:11) на третий день, а Отец превознес имя Господа Иисуса Христа над всеми именами (Фил. 2:9-11).

Мы убеждены, что

победу одержит не грубая физическая и военная сила, сметающая все на своем пути, а сила, восстанавливающая справедливость и сохраняющая людям жизнь.

VI

Таким образом,

мы полагаем, что

неразвитость нашего постсоветского протестантского богословия привела евангельских верующих к неверной оценке текущего межгосударственного конфликта.

Под неразвитостью богословия подразумевается недостаточное осмысление искупительных деяний Бога в воскресении, смерти и рождении Иисуса Христа;

мы убеждены, что

искаженное богословие искажает картину мира, ведет и фактически привело к неприемлемым гражданским и этическим решениям;

мы веруем, что

только Евангелие, понятое и осмысленное как весть об истории Иисуса Христа (1 Кор. 15:1-4), а не как рассказ о переживаниях души человека, служит прочным фундаментом для построения здравого христианского мировоззрения, а также для понимания роли церкви в обществе.

Что такое церковь?

(вступительные тезисы для богословского круглого стола в Летней школе реформатского богословия, июнь 2014)

Моя цель представить церковь не столько в контексте проблемы разделения на католиков, православных и протестантов, сколько в контексте места церкви в постхристианской культуре.

Мой тезис: самый лучший образ церкви – народ Божий.

(Бавинк определяет суть церкви именно посредством идеи народа Божьего.)

Во-первых, другие образы не достаточно масштабны

Напр., «собрание верующих» - лишь атомарная группа; «невеста Христа» - упор на чистоту, т.е. соблюдение церковных правил святости; «храм» - нечто стационарное, сосредоточенное на культе, на богослужении.

Во-вторых, образ «народа» продолжает историю ВЗ

Греческое экклесия – перевод еврейского кагал, а кагал - это еврейский народ, призванный Яхве и стоящий перед лицом Яхве. Втор. 10:4 (4:10; 9:10; 18:16).

Т.е. даже на лексическом уровне экклесия – это народ.

Как следствие, при помощи образа «народа» можно не только показать преемственность церкви по отношению к Израилю, но и указать на различие между Израилем и церковью. Другими словами,

- можно четко сформулировать в чем, заключается трансформация заветного сообщества при переходе от Ветхого Завета к Новому,

- можно четко ответить на вопрос, в каком смысле церковь стала существовать только в Новом Завете.

Мононациональный народ, который составлялся по принципу этнической принадлежности, трансформировался в наднациональный народ, которые составляется по принципу признания власти Христа и соединения с Ним посредством веры и Духа.

Этот образ вписывается в Ев. от Матфея: царь Иисус, его царство и его народ.

В-третьих, образ «народа» позволяет использовать понятие призыва Божьего

Еврейский народ возник в результате призыва Яхве, Исх. 19:4-6. Церковь – не столько собрание верующих, сколько собрание призванных. 1 Кор. 1:2. (ср. 1 Пет. 2:9)

Т.е. акцент переносится с человеческой веры, на действие Бога.

Конечно, церковь состоит из верующих людей, но создана она не людьми, а Богом. Призыв Бога первичен, вера вторична.

Я не отрицаю важность веры, а хочу перенести акцент с веры на призыв. Конечно, призыв без отклика-веры не имеет смысла, но я хочу подчеркнуть, что церковь – дело рук Бога, а не человека.

В-четвертых, образ «народа» решает проблему протестантского индивидуализма

Если церковь – это не просто собрание верующих, а народ Бога, то любой верующий принадлежит к церкви, хочет он того или нет. Как любой еврей – часть еврейского народа, даже если он живет в Японии.

Бавинк: «В случае церкви, целое существует прежде частей».

В-пятых, образ «народа» выводит церковь за рамки сектантства

Это то, ради чего я делаю упор на образе народа.

Церковь – не община адептов каких-то эзотерических идей. Церковь – органическая часть любого человеческого сообщества, как и любой этнос – часть мультикультурного сообщества, в котором он живет. Вопрос об участии церкви в жизни общества снимается автоматически.

             В связи с этим важно подчеркнуть, что церковь – это эсхатологический народ Божий. Под эсхатологическим я понимаю не столько конец, сколько цель.

Дело не в том, что церковь возникла на последнем этапе человеческой истории. Временной период сам по себе не важен. Дело в том, что церковь родилась в результате эсхатологического искупительного деяния Бога – смерти и воскресения Иисуса.

А значит, церковь – результат нового творческого акта Бога и поэтому представляет порядок, упорядоченность нового творения.

Во Христе Бог начал восстанавливать этот мир и людей в нем, и как результат такого восстановительного действия Бога возникла церковь. Церковь – порядок нового творения посреди хаоса старого творения.

              Поэтому церковь контркультурна в том смысле, что она против бесчеловечной культуры, но она за человеческую культуру. Культура в целом восстанавливается посредством восстановления образа Божьего в отдельных людях, составляющих эсхатологический народ Божий.

               Том Райт: «Миссия церкви – это миссия Бога. А миссия Бога – восстановление всего творения и соединение всего под главою Христом», Еф. 1:11. 

Ответ Кальвина кардиналу Садолето. Моя реакция

Историческая ситуация такова.

1539 год.

В Женеве уже пару лет идет Реформация. Горожане не ожидали, что реформы настолько затронут их жизнь, поэтому отправили главного реформатора Женевы в «отпуск», который Кальвин решил провести в Страсбурге.

Пока Кальвин был в ссылке, приверженцы папы римского решили воспользоваться ситуацией и вернуть город себе. Кардинал Садолето пишет письмо жителям Женевы, убеждая их отказаться от Реформации и опять принять власть папы.

Правители города в панике, потому что не знают, что ответить. А город хочет знать, как правильно реагировать на это письмо. Способных написать достойный ответ нет.

Вдруг:

- Семен Семеныч! Решение под самым носом: давайте Кальвина попросим написать ответ!

- Которого Кальвина?

- Ну того, которого мы в «отпуск» 2 года назад отправили.

- Придется долго уговаривать.

- Ну а куда мы денемся с подводной лодки? Начинайте уговаривать.

В итоге Кальвин пишет ответ кардиналу Садолето. И возвращается в Женеву, конечно.

Садолето, хотя и солидный ученый-филолог, использует довольно простенькую аргументацию, которую можно свести к трем пунктам.

1. Кальвин и Фарель затеяли Реформацию ради денег и власти.

2. Реформаторы раскалывают церковь и лишили ее мира.

3. Их учение об оправдании верой ведет к аморальной жизни.

Кальвин без труда на все это отвечает.

Деньги и власть

Во-первых, какие деньги и какая власть? До того, как они затеяли Реформацию, Кальвин и Фарель комфортно чувствовали себя в академической среде и легко могли бы построить карьеру, приносившую им неплохой доход. Вместо этого они ввязались в реформирование Женевы, отказавшись от спокойной жизни ученых. 

И первые же реформы, которые они провели заключались в том, чтобы лишить церковь власти и служителей церкви сверхдохода. Другими словами, они отделили светскую власть от церковной власти и сильно ограничили возможности последней, передав их городу. 

Они назначили весьма скромную зарплату пасторам и учителям церкви (т.е. себе), а остальные церковные доходы были направлены на помощь бедным, беженцам и другие общественные проекты. А Кальвин умудрялся свою и без того маленькую зарплату раздавать нуждающимся, так что магистрат иногда выдавал ему вознаграждение в натуральной форме: едой и вином.

Кроме того, церковные финансы были поставлены не только под широкий церковный контроль, но и под контроль светской власти.

Первое обвинение Садолето оказывается ложью и клеветой.

Мораль. Давайте перестанем называть Кальвина «диктатором Женевы». Он ввел демократическое правление в Женеве, избавив город от подлинной тирании папской церкви. А требование соблюдать единые для всех законы – это не диктатура, а основа демократического общества.

Раскол и  нарушение мира

Во-вторых, «реформаторы раскалывают церковь и лишили ее мира». Это обвинение, конечно, связано с пониманием того, что такое церковь. Садолето, очевидно, подразумевает под церковью вполне определенную организацию и людей, которые управляют этой организацией. Во главе – понтифик, на следующих уровнях епископы и разного рода прелаты. Они и есть церковь. При чем они есть церковь в силу занимания своих священнических должностей. Кто не встроен в вертикаль власти обязан молча подчиняться этой структуре.

На что Кальвин ожидаемо отвечает: эта организация не есть церковь. Церковь – это верующие люди объединенные учением и Духом Христа. Если присмотреться к организации, возглавляемой понтификом, то она совершенно не похожа не только на новозаветную церковь, но и на церковь первых веков, церковь Иоанна Златоуста и Августина, Киприана и Василия Великого. И Кальвин перечисляет добрый десяток явлений, которые отличают римскую организацию от древней церкви:

-      - проповедовать священники вообще не имеют, рассказывают басни, которые не каждая пенсионерка придумает; хорошо хоть в последнее время начали учить у реформаторов и подражать их проповедям;

-      - ввели исповедь, но для этого нет основания в Писании;

-      - молитвы святым – это чистое идолопоклонство; и нечего ссылаться на раннюю церковь: там умерших просто вспоминали из любви к ним и все;

-       - чистилище;

-       - месса – отмена жертвы Христа;

-       - епископы – грабители и разрушители церкви;

-       - причастие под одним видом;

-       - поклонение образам;

-       - дополнительные таинства;

-       - индульгенции.

Вывод понятный: разве мы, кто противостоит порокам, объявляем войну церкви? Разве мы не помогаем церкви в ее крайней нужде?

И отдельно стоит отметить как Кальвин отвечает на обвинение в том, что реформаторы разрушили мир в церкви.

Разве был мир до того, как пришла Реформация? Ничего подобного. С одной стороны, обычные люди молчали, потому что они были приучены бездействовать, привыкли к духовной апатии и лени. Такое молчание никак нельзя назвать миром. Как говорит Кальвин: "Было тихо, потому что Христос молчал". А с другой стороны, профессиональные богословы постоянно и безобразно конфликтовали друг с другом. Где вы видели в мир?

Мораль. Вот давайте не будет сокрушаться по поводу активной позиции некоторых христиан. Давайте прекратим бездумно призывать к миру и любви, не пытаясь понять, кто прав и кто виноват, есть ли основания поднимать шум по какому-то богословскому вопросу или нет. Замалчивание и замазывание серьезных проблем не имеет смысла. Но при этом нельзя переходить на личности. И Кальвин нам в этом тоже пример: не раз в своем письме он говорит, что с легкостью мог бы вывалять Садолето в дегте, даже ничего не выдумывая, а просто приводя факты – но отказывается это делать и говорит только о богословской стороне дела.

Учение об оправдании аморально

В-третьих, «учение об оправдании верой ведет к аморальной жизни». На это Кальвин отвечает двояко. С одной стороны: «Кто бы говорил!» Если нужен пример аморальной жизни, то проще всего его найти среди функционеров той организации, которая учит спасению делами, т.е. среди римского священства. «Между пиратами и разбойниками больше справедливости и порядка, больше уважения к закону, нежели во всей вашей партии».

С другой стороны, оправдание подразумевает дар Святого Духа и постепенное восстановление образа Божьего в верующем. Для оголтелой аморальности места нет. Поэтому хватит обвинять учение об оправдании в том, в чем оно не виновато.

Обойдемся здесь без морали. Вместо этого в заключение еще раз ответ Кальвина на тот довод, что преимущество римской организации в том, что она долго существует:

«Ибо на волоске висит безопасность того человека, оправдание которого сводится лишь к тому, что он постоянно оставался верным религии, которая была передана ему праотцами. Ведь в таком случае и иудеи, и мусульмане, и сарацины, смогли бы избежать Божьего суда».

P.S. Ну а вообще, читайте сами. Там еще много чего интересного. Кстати, перевод на русский язык просто отличный. (текст письма здесь http://goo.gl/exCE24)

Мой 2013 год

(Ворнинг: это не богословский текст. Можно не читать.)

Чувствую какую-то чрезмерную усталость. Год кажется каким-то неудавшимся. Но неожиданно для себя осознаю, что в этом году много всего сделано.

Мы издали две мегазамечательные книги: "Экзегетические ошибки" Дональда Карсона и "Систематическое богословие" Луи Беркхофа. Никто не верил, что Беркхофа успеем выпустить до конца года. Я сам не верил, когда с наигранной убежденностью говорил людям, связанным с этим проектом: "Если поставить цель и приложить усилия, то это можно сделать". Но все так сошлось, что мы это сделали.

Мы провели первую Летнюю школу реформатского богословия. Успешно. И в этом же году начали еще один эксперимент под название Школа реформатского богословия - она проходит не летом, а круглый год.

Я написал последнюю главу своей диссертации - теперь она готова в черновом варианте.

Навальный показал, что такое настоящая борьба за голоса избирателей на выборах мэра Москвы.

Выпустили Ходорковского.

Мы приняли принципиальное решение о том, что издадим первую (для нашего издательства) книгу русскоязычного автора. Первая ласточка этого решения должна прилететь в январе.

Мой старший сын поступил в Лицей при БГУ (г. Минск). В возможность этого я тоже слабо верил. Мне казалось, конкуренция слишком сильная. Но на вступительных экзаменах он показал 14 результат. Все. Как родитель я частично состоялся.

Младший сын впервые летал на самолете. Важный опыт. 

И оказывается ничего катастрофически плохого и тягостного не произошло. Хотя шероховатости были. Например, Марк Сахарберг просто задушил меня в своих объятиях.

Рождество 2013

За прошедшие годы я сказал не менее 20 проповедей о Рождестве. Это значит, что я сказал, наверное, все, что я мог сказать. Повторы теперь неизбежны, но не смертельны.

Вот 6 тем, которые постоянно, из года в год звучат в моих рождественских проповедях.

1.     Рождество – это повод дать бой Иисусу, который родился в сердце. Призыв «Пусть Христос сегодня родится в вашем сердце» полностью убивает Рождество.

Суть Рождества не в том, что происходит внутри нас, а в том, что произошло вне нас и независимо от нас, наших чувств. Нельзя путать свои религиозные переживания с Богом. Иисус – не внутри нас, а реальность Бога вне нас.

2.     Рождество – это мера той катастрофы, в которую мы ввергли себя. Для нашего спасения самому Богу пришлось стать человеком. Никакие меньшие меры не годились.

3.     Рождество – это спасение в снисхождении Бога к нам, а не в нашем восхождении к Нему. Значит,

а) инициатива спасения в руках Бога, Бог спасает нас, а не мы спасаем себя;

б) познание Бога происходит в этом материальном мире, а не за его пределами; познание невидимого Бога становится возможным не тогда, когда некая мифическая, платоновская душа освободится от тела и напрямую увидит Бога, а когда происходит прямо противоположное событие: когда Бог обретает материальное тело.

4.     Рождество – это двойная природа Христа. Христос – Бог и человек. Отдельно я об этом никогда не говорил, а всегда говорил об этом в рамках Рождества как меры нашего падения.

5.     Бессмысленность Рождества как традиционного праздника.

6.    Рождество – это рождение царя. Вот на этом остановимся подробнее.

К этой теме, с тех пор как я ее обнаружил лет 6-7 назад, я возвращаюсь постоянно.

И в это Рождество у меня есть причина опять говорить именно об этом. Последние два года изучения Ев. от Матфея в нашей церкви показали, что идея Царства и Царя стоят в центре евангелия. Вот самые яркие примеры (хотя их можно было бы привести еще много). Начнем с конца:

- В Великом поручении Иисус говорит «дана Мне всякая власть» - это слова царя.

- Иисус распят как Царь (27:37 – «Сей есть Иисус, Царь иудейский»).

- Беседа на Елеонской горе содержит серию притч о задержке возвращения Царя. (гл. 24-25).

- Глава 13 – семь притч о тайне Царства.

- Наконец, самая знаменитая часть евангелия - Нагорная проповедь (гл. 5-7): она, по словам С. Фергюсона, о жизни подданных Царства в падшем мире. Нет сомнений, что Царство – в центре НП. Первая и последняя заповеди блаженства – «ибо их есть Царство Небесное». Молитва «Отче наш» начинается с «да придет Царство». И Царства мы должны искать прежде всего.

Поэтому и рождественскую историю надо читать в первую, вторую и третью очередь как историю о рождении Царя. Иначе теряется связь со остальным евангелием.

В самом рассказе о рождении Иисуса есть четкие свидетельства того, что Рождество – это рождение царя.

Смысл родословной в Мтф. 1 заключается в том, чтобы показать, что Иисус происходит из царского рода, что он потомок Давида:

- уже в ст. 1  говорится, что Иисус - сын Давида;

- в родословии упоминается множество имен, но только Давида Матфей описывает дополнительным словом: «Давид царь» (ст. 6);

- родословие разбито на группы по 14 поколений, а при переходе от одной группы к другой упоминается именно Давид (ст. 17), т.е. Матфей сознательно ставит его в центре родословной;

- наконец, ангел называет Иосифа сыном Давида (ст. 20), а вторая глава начинается с вопроса:  «Где родившийся царь?».

            Нет сомнений в том, что Матфей хотел, чтобы первую главу его евангелия читали как свидетельство царского происхождения Иисуса. По Матфею, главная весть Рождества – рождение царя.

Значение Рождества как рождения Царя

Когда мы понимаем, что родился Царь, то спасение перестает быть мои личным делом. Иисус перестает быть мои личным спасителем.

Задача царя – шире, чем спасти лично меня. Царь восстанавливает свои владения целиком. Поэтому в моем личном спасении сразу заложено спасение целого народа и возрождения земли, на которой этот народ живет.

Эту мысль я ниже разовью, а сейчас еще раз о том, чем Рождество не является.

Когда царь возвращается, то люди не складывают умильно ручки, слыша новость о его возвращении. Они ждут перемен, они ждут войны, они надеются на восстановление справедливости.

А когда мы говорим «Рождество», то первая ассоциация – это открытка в теплых тонах, на которой милый Иосиф с прекрасной Марией склоняются над коляской с упитанным розовощеким младенцем. (Именно такими открытками забита новостная лента фейсбука в эти дни.) Проблема не в том, как они на самом деле выглядели, а в том, что эта открытка надежно прячет факт рождения царя.

Образ младенца полностью размягчает наш мозг и мы перестаем анализировать текст евангелия и подлинный смысл Рождества.

Мы поддаемся светскому толкованию этого события: семейный праздник, все дарят друг другу подарки. Всем хорошо, всем уютно. (Возможно, за «светским» пониманием Рождества на самом деле прячется Шлейермахер со своей рождественской пьесой.)

Но даже Исаия, который упоминает младенца в Ис. 9:6, говорит о нем как о наследнике Давида, как о царе, а не как о милом карапузе.

Настроение умиления и умиротворения не соответствует настоящему Рождеству.

Теперь пару слов о значении того факта, что родился Царь. Царь пришел сделать четыре вещи:

1)   Призвать своих подданных подчиниться Его власти.

Не спасение выходит на первый план, а признание власти Иисуса.

Потом наш Царь помилует нас за бунт, примирится с нами, но вначале он требует признания своей власти над нами.

2)   Спасти своих подданных.

Здесь есть парадокс: спасать надо от Его же гнева за наш бунт против Него.

Мы враги. Он считает нас врагами, мы считаем его врагом. Он мог бы казнить нас, но предлагает нам примирение: Он перестает считать нас врагами, а мы – Его.

Цена примирения известна: наш справедливый Царь сам несет наказание, которое положено бунтарям.

3)   Воссоздать свой народ и страну, которая долгие годы лежала в руинах.

Наше спасение не заканчивается на примирении с Царем, а только начинается.

Царь восстанавливает Свой народ, а посредством народа – всю страну и даже весь мир, в котором Его народ живет.

Христианин – изначально поданный Царя, а значит:

i)              Он не одиночка, а часть народа; церковь – народ Царства, форма организации народа. Мы часть народа – хотим мы этого или нет. Вопрос, мучающий каждого баптиста «Зачем ходить в церковь, если Бог живет в моем сердце?» отпадает сам собой.

ii)             Он нацелен на воссоздание народа и преобразование окружающего мира; он не довольствуется жизнью внутри церковной ограды.

4)   Дать модель власти.

Смерть Царя – это не только искупление наших грехов, но и модель преобразования мира.

Модель в том, что сила – в жертве, в служении, в смерти. Восточная модель власти: мне нужна власть для самого себя. Западная модель власти: мне нужная власть для служения стране.

Смерть Царя ведет к модели власти (на всех уровнях) как служению.

Пока Рождество остается семейным праздником, временем умиления, от него нет толка для нас, а от нас нет толка для общества, в котором мы живем.